Мне было 28 лет, когда началось то, что в непонятном ослеплении мы так долго называли войной. Мобилизация оторвала меня от семьи, и я ушел на фронт с чувством радости за исполненный долг. Моя жена была готова разделить со мной эту горделивую радость.

     Мы были женаты три года, спокойное и нежное чувство людей, не слишком страстно, но любящих друг друга крепкой любовью, реальной любовью здоровых людей, не имеющих связей на стороне, не успело еще остыть, и разлука быстро стала тягостной для меня.

     На фронте, вдали от жены, я остался безупречно верен ей. В начале второго года войны мне удалось получить отпуск, я вернулся из него в точно назначенный день, лишний раз укрепив репутацию хорошего педантично-аккуратного офицера.

     За несколько дней до знаменитого Брусиловского наступления я получил предписание выехать в штаб Западного фронта с важными документами, от которых зависела судьба кампании. Передвижение войск помешало получить мне отдельный вагон, и мне пришлось выехать обычным поездом, чтобы в Гомеле пересесть на скорый киевский, идущий в Вильно, где стоял штаб фронта.

     Проводник внес мой чемодан в ярко освещенное четырехместное купе, в котором находилась одна пассажирка, я старался не смотреть на нее, чтобы не показаться навязчивым, но успел все-таки заметить тонкое, как бы опечаленное чем-то лицо, глухо закрытый с высоким воротом костюм. Мысль остаться с этой женщиной вдвоем смутила меня. Желая скрыть это неожиданно возникшее чувство, я притворно безразличным голосом спросил проводника:

     - Где здесь можно напиться кофе?

     - В Хлебине. Прикажите принести?

     Он хотел поместить на верхнюю полку мой чемодан, в котором лежал пакет с бумагами, я испугался и так неожиданно схватил его за руку, что, сделав неловкое движение, он разбил электрическую лампочку. Я успел заметить, как вздрогнула женщина.

     С бесконечными извинениями проводник постелил мне постель, зажег запасную синюю лампочку и вышел. Мы остались наедине. Еще полчаса назад, на вокзале, мне мучительно хотелось спать, теперь сон совершенно покинул меня...

     Я старался разглядеть в полумраке лицо женщины. Словно какой-то невидимый, неотступный ток установился между нами. Я хотел, но не знал, как заговорить с ней. В синем свете ночника едва белеющее лицо женщины казалось красивым и значительным, и я невольно ждал того момента, когда она начнет готовиться ко сну. Но она спокойно сидела, будто не обращая на меня внимания, смотрела в окно.

     Она промолчала, и мне почудилось, что улыбка тронула ее губы. Внезапно для самого себя я пересел к ней на диван. Она слегка отстранилась, как бы для того, чтобы разглядеть меня. Осмелев и уже не пытаясь находить слова, я протянул руку и положил ее на подушку, почти около талии женщины. Она резко дернулась, но вышло так, что ее бедро крепко прижалось к моей руке.

     Против моей воли, почти инстинктивно, рука моя забиралась все выше и выше по тугому чулку. Мои пальцы вздрагивали и ответная дрожь пробегала по женскому телу. Когда за поднятыми юбками показалась полоска белоснежного тела, она блеснула ослепительней, чем если бы вдруг загорелась разбитая проводником лампочка.

     Тут только я заметил, что женщина отдается мне, голова ее в полном бессилии лежала на подушках. Женщина закрыла лицо руками и была неподвижна настолько, что никакая дерзость с моей стороны не могла встретить отпора. Ноги ее беспомощно свесились с дивана, нестерпимо резала взгляд белизна между чулками и легким батистовым бельем.

     Тело начало думать за меня. Тяжелая кровь налила все тело, стесняла движения. Я чувствовал, как невыносимыми тисками мешает мне застегнутое на все крючки военное платье.

     Как будто постороннее, не зависящее от меня, от моей воли тело с силой и упорством стальной пружины просилось на свободу. Незаметным движением я выпустил его, расстегнув пуговицы. Рука моя уже без дрожи прошла расстояние, отделяющее первую открытую полоску тела от места более потаенного и пленительного. Мои пальцы чувствовали сквозь тонкое белье гладкий, девичий живот, коснулись нежного упругого холмика. Я уже предчувствовал, как через несколько мгновений утону в этом покорном свежем теле, и в эту минуту заметил, что дверь в коридор не совсем плотно закрыта. Закрыть дверь на замок было делом нескольких секунд, но и их хватило, чтобы освободить для грядущего наслаждения ту часть тела, которая была еще более нетерпеливой, чем я сам.

     Никогда до этого дня я не испытывал такого всепоглощающего порыва. Как будто из всех пор моего существа все устремлялось в единственный канал, переполняя его и поднимая на высоту, небывалую ранее. Я чувствовал, что каждая минута промедления наполняет меня страхом, что телесная оболочка не выдержит напора кровяной волны, а в недра женского тела вместе с семенной влагой потечет и горячая алая кровь.

     Я приподнял по-прежнему сжатые ножки, переложил их на диван и, окончательно освободив тесные платья, вытянулся около женщины. Скомканный хаос тонкого батиста мешал мне, я резким движением закинул кверху ее рубашку и сейчас же почувствовал шелковистую нежность мягких курчавых волос. Мои пальцы коснулись покрытой шелком ложбинки, прижались к ней, скользнули в ее глубину, которая с покорной нежностью раздалась, словно я дотронулся до скрытого замка, тотчас вздрогнули, согнулись в коленях и разошлись сжатые ножки.

     Мои ноги без усилия разжали их до конца. Капли влаги, словно слеза, молящая о пощаде, проступили на мою руку.

     Меня переполнило предчувствие неслыханного счастья, невозможного в семейной жизни. Я бестолково искал кнопки, тянул какие-то тесемочки, но все было тщетно. Вне себя от нетерпения я готов был изорвать в клочья ненавистный батист, как вдруг в дверь постучали. Трудно описать мое раздражение, когда я услышал голос проводника, пришедшего доложить, что скоро станция, и можно будет напиться кофе. После грубого окрика с моей стороны он обиделся и ушел.

     Повернувшись к женщине, я убедился, что никаких изменений в ее позе не произошло: ее сомкнутые руки по-прежнему закрывали лицо, по-прежнему белели обнаженные чудные ножки.

     Я не меньше желал это тело, но неожиданно почувствовал, что нетерпение исчезло. Прижимаясь вновь к телу женщины, я увидел, что устранено последнее препятствие к обладанию им, шелк необыкновенно приятных курчавых волос был открыт. Мои руки свободно коснулись таинственного возвышения, я легко скользнул в теплую влажную глубину.

     Увы, это была лишь рука, все остальное будто потеряло последнюю охоту погрузиться следом за ней. Соблазнительная белизна ножек была теперь широко распахнута, одна из них почти падала на пол, не давая мне другого места, кроме уютного беспорядка. Женщина ждала, я не мог больше обманывать ее ожидания, но к своему стыду не имел никакой возможности дать быстрого и убедительного ответа.

     Острый, унизительный ужас охватил меня. Появилось желание съежиться в комок, стать незаметным, меньше. Я уже не мог сомневаться в том, что настал крах, банкротство, провал. Я не мог сознаться ей в этом, моя рука продолжала ласкать тело женщины, она с деланным жаром скользила в его внутренность, дерзнула касаться самых чувствительных тайников его, страждущего выхода, умоляющего, чтобы его закрыли.

     Она сделала движение, чтобы сесть, но я не хотел окончательно признаться в поражении, надеялся поцелуями вернуть прилив страсти. Стараясь разжать упрямо стиснутые губы, я впился в них, но очевидно был противен ей. Вдруг я почувствовал, что ее руки с силой пригнули мою голову, и подбородок прижался к овалу груди. Твердый, как крохотный кусочек резины, сосок вырвался из распахнутой блузки, и я почувствовал прилив застывших истом. Я впился губами в это темное острие и с исступлением, с жадностью втягивал с поцелуем в рот тугую грудь, чувствуя, как груди набухают, делаются полней от томящего их желания.

     Теперь уже женщина отталкивала меня. До меня донесся ее шепот:

     -Поцелуй хоть меня! - Это были ее первые слова, произнесенные за весь вечер. Мой рот потянулся к ее губам, но она с неожиданной силой толкала мою голову все дальше, вниз, а сама быстрым движением передвинула свое тело на подушке, и я опять услышал задыхающийся от нетерпения голос:

     - Да нет, не губы... неужели вы не понимаете? Поцелуйте меня... там!

     Я действительно не понимал. Конечно я слышал о таких вещах, немало анекдотов рассказывали мне товарищи по службе, я даже знал название французской кошечки... но я никогда не представлял себе, что это может случиться со мной.

     Руки женщины не давали мне времени, ее пальцы впились коготками в кожу под волосами, тело ее поднималось все выше и выше, ноги опять разжались, приблизились к моему лицу, погладили его тесным объятием, когда я сделал, движение губами, чтобы захватить хоть глоток воздуха.

     Острый, нежный, обольстительный аромат опьянил меня, мои руки в судорожном объятии сжали гибкий торс. А язык утонул в поцелуе, бесконечном, сладостном, заставляющем забыть все на свете. Стыд исчез...

     Тонкий и острый аромат дышал у моих жадно раскрывшихся ноздрей, мои губы впитывали в себя его, тонули в непрерывном лобзании, томительном и восхитительном.

     Тело женщины извивалось, как лук, натягиваемый тугой тетивой, влажный жаркий тайник приникал в бесчисленных поворотах вновь к моим губам. Как будто живое существо, невидимый оживший цветок небывалой прелести впитывал в себя все безумные страсти, неведомые мне раньше. Я плакал от счастья, чувствуя, что женщина готова замереть в судорогах последней истомы.

     Легкая рука, опять ласково спрашивая, пробежала по моему телу, на секунду задержалась на тягостно омертвевшей его части, сочувственно и любовно пожала бесполезно вздувшийся клубок кожи, так нежно ласковая девочка пожимает ослабевшую оболочку мячика, из которого вышел воздух, чтобы он снова наполнился им. Эта дружеская ласка сделала чудо: произошло воскрешение из мертвых.

     Сперва чуть заметно дрогнула его головка, затем слабое движение прошло по всему телу его, наливая новой, свежей кровью. Он вздрогнул, выпрямился, качнулся, как бы освобождаясь от последней слабости, и вдруг встал во весь рост. Желание благодарно поцеловать исцелившую меня женщину переполнило мою грудь, я прижался щекой к бархатной коже ножки, оставляя на ней следы влаги, потом оторвался от этого источника. Жадный, мучительный, нетерпеливый, сладостный тайник поглотил меня в свои недра.

     Наслаждение было мгновенным, как молния, и бесконечно, как вечность. Все силы моего ума и тела соединились в страстное желание дать как можно больше радости полудетскому телу, которое я держал в своих объятиях. Ее руки сжимали мою шею, впивались в мои руки, касались волос, не забывая о прикосновении более интимном и восхитительном. Не было места на моем теле, которое не почувствовало бы их прикосновения.

     Будто вдруг у нее стало несколько пар рук и ног, я чувствовал невозможность двумя руками выразить всю степень страсти в те моменты, когда пальцы бродили по спелым яблокам налившихся грудок, было мучительно жалко, что я не имею еще и еще рук, чтобы ближе прижать к себе обнимающие меня бедра. Я не знал, мгновенно или вечно продолжались эти объятия. Внезапно обессилевшие, мы одновременно разжали руки и тела, замирая от счастья и томления. Я заснул почти сразу и не знаю, сколько же проспал.

     Разбудил меня осторожный шорох, как иногда может разбудить слабый скрежет мышки. Я приоткрыл глаза и увидел, что женская фигура, наклонившись над полом, будто ищет что-то или желает что-то прочесть при слабом свете. Я быстро приподнялся, но в тот же момент раздался испуганный возглас:

     - Не смейте смотреть, я раздеваюсь! С трудом я удержался от смеха. Эта неожиданная стыдливость после того, что произошло ночью, была забавна. Но я послушно закрыл глаза и тут же почувствовал прилив непреодолимой дремоты. Однако женщина не дала мне заснуть, пока я не перебрался в свою постель.

     Я снова погрузился в неясную прелесть сновидений. Пробудившись, я через опущенные веки почувствовал, как через прикрытые ставни солнечное золото врывается в купе. Сознание пробудилось. Поезд стоял, и я увидел незнакомку, которая, сидя в постели, любопытно и смешливо наблюдала за мной. Наконец-то я мог рассмотреть ее лицо. Оно было по детски розово и узко. Лучи солнца озаряли ее короткие кудри, в голубых глазах светилась мальчишеская шаловливость. Я проследил направление ее глаз и почувствовал, что краснею.

     Одеяло было откинуто, смятое белье почти открывало тело. Это было совсем не скромное зрелище, скорей напротив... Но это не смущало мою соседку, ее рука перебирала пальцами, чуть царапая бедро и живот. Мгновенно сон покинул меня. Раздался тихий мелодичный смех:

     - Наконец-то! Разве можно быть таким соней? Я хотел потянуться к ней, но она предупредила мое желание: - Не надо! Я к вам! - Она быстро перебросила тело ко мне на диван и села в ногах, подобрав по-турецки ступни розовых ног и с улыбкой глядя на меня. Острия полудетских грудей слабо выделялись сквозь тонкий батист рубашки, которая была короткой, что оставляло совсем открытыми ее ножки. Круглые колени слегка приподнялись, безупречной чистоты линий были бедра и розовый мрамор гладкого живота. Там, где эти линии готовы были соединиться, на меня смотрел, разделяя их, большой удлиненный глаз. Он не был светел и смешлив, как глаза женщины; за густой тенью приподнятых ресниц его глубокий взгляд словно пристально и серьезно смотрел мне прямо в глаза. Я не мог оторвать их от продолговатого, слегка расширенного разреза, из которого выглядывал неправильной формы зрачок. Его дыхание приоткрывало какую-то неведомую глубину, давало видеть самое сокровенное в женском теле.

     Это потрясло меня, по всем моим членам пробежала искра желания, зажженный им светильник вздыхал перед ней огненным языком пылающего тела. Насытившись волнением, которое она читала в моих глазах, Елена, я уже знал ее имя, сделала легкое движение, приподнялась на коленях. У меня уже не было сил пошевелиться, я ждал, затаив дыхание. Елена опустилась на мое обнаженное тело и гибким кошачьим движением стала приближаться ко мне, все так же вбивая меня коленями. Я вдруг ощутил у себя на губах шелковые ресницы. Подпухшие веки закрывали мой рот, и розовый требовательный язычок коснулся моего языка. О! Теперь я уже не был безрассуден и растерян.

     Елена сжалась надо мной, ее тонкая таллия надломилась, руки упали к моим коленям, бедра мои ощутили упругость ее груди, и с невыразимым содроганием всего существа я почувствовал ответную ласку ее губ. Она была непередаваемо сладостна. Ножки Елены сжали мою голову, ее ноготки царапали мне ноги, ротик ласкал вибрирующую от наслаждения кожу неисчислимым количеством поцелуев, легких, мгновенных и ласковых.

     Горячие губы впились в мое тело, которое исчезало в мягких тканях так, что я чувствовал прикосновение зубок, шутливо прижимающих в поцелуе напряженную плоть. Тело женщины извивалось в пароксизме страсти, руки рвали полотно простыни.

     Вдруг она ослабела, ее губы оторвались, и почти безжизненное тело распростерлось около меня. Я еще был неутолен и хотел возобновить ласку, но ее утомленный голос остановил меня:

     - Нет, нет, подожди! Дай отдохнуть, дай мне придти в себя! Медленно текли минуты. Шелк волос на теле женщины отливал золотом так близко, что мое дыхание слегка шевелило их нити, на которых, как роза утренней зари, блестела влага.

     Уютная теплота во впадине под коленкой притянула мои губы. Это прикосновение пробудило Елену от утомленного покоя. Она рассмеялась, смех мешал ей говорить:

     - Ой, ой! Оставь, я боюсь... Ой, не могу... пусти, умоляю, щекотно!

     - Нет, бедненький мой! Тебя ведь обидели, тебя забыли! - Она говорила не со мной. Она обращалась прямо к тому, кто смотрел ей в лицо взором, полным желания.

     - Ну прости, миленький! Прости, глупенький! Иди ко мне, сюда, вот, так!

     - Опять круглые коленки обхватили мои бедра, красный язычок выглянул из маленькой, жадно раскрытой пасти. Зев ее приблизился, наконец, к горящему перед ней светильнику.

     Влажное тело дышало возле воспаленного его венчика. Я увидел по лицу Елены, что она опять поддается опьянению. Ноздри раздувались, полузакрытые глаза мерцали глубоко, рот приоткрывался, обнажая жемчуг зубов, сквозь которые чуть слышно доносился взволнованный шепот:

     - Иди, иди... так, теперь хорошо. Нет, нет, не спеши! - Она не только звала, ее рука вела за собой, указывая путь и не пуская дальше, удерживая в глубине своего тела часть моего существа, не давая ему полностью погрузиться в блаженство.

     Она вытянула ножки так, что они оказались у меня подмышками, откинулась назад всем телом и села на мои колени, я готов был закричать от невыносимой боли, и в то же время восторг острого наслаждения пронизал меня. Наверное и Елена испытала боль. Ей было трудно говорить.

     - Подожди, подожди, еще несколько секунд... Это так восхитительно! Мне кажется, что я сейчас поднимусь в воздух... - Она сделала движение, как бы желая приподняться, чтобы облегчить натяжение живой пружины, и снова откинулась назад, испытывая облегчение.

     - О, это была непередаваемая пытка страсти. Не знаю, сколько бы я мог ее выдержать. Но в это время, когда Елена вновь собиралась, приподнявшись надо мной, откинуться назад, раздался лязг буферов, сильный толчок рванул назад, и руки женщины не выдержали моего падающего на нее тела.

     Ритм быстро несущегося поезда удесятерял степень моих ласк, и наступила последняя минута. Елена заснула в моих объятиях розовая, нежная, обнаженная.

     В полдень поезд пришел в Вильно. Я не мог расстаться с Еленой, мысль о немедленной разлуке казалась мне дикой, нелепой. Елена одевалась, я увидел ее в строгом черном платье с густой вуалью глубокого траура. Контраст этого печального одеяния с теми минутами, каждую из которых еще помнили все клеточки моего тела, был до того соблазнителен, что мне захотелось тут же еще раз обладать ею.

     Елена резко отстранилась, как будто этот костюм напомнил ей что-то. Меня наполнил страх, что с концом пути окончена и наша близость. Я спросил ее:

     - Мы остановимся вместе? Я бы очень хотел! Она неожиданно согласилась, и еще по дороге в отель “Бристоль” я мог убедиться, что она не хочет забыть о моем теле. Ее рука настойчиво укрылась под складками длинного френча, и я ощутил ее теплоту. Потом она осторожно стала устранять покровы, мешающие более интимным прикосновениям. Ее неутомимая рука гладила, сжимала, щекотала и играла моей плотью как игрушкой - забавной и бесчувственной.

     Наши тела сплелись, как только закрылась дверь номера, ласки возобновились. Как только прошел порыв, я осведомился по телефону, может ли командующий фронтом принять меня. Мне ответили, что он уехал для осмотра позиций и вернется на другой день.

     В нашем распоряжении была еще ночь. Я твердо решил, что с этой женщиной не расстанусь. Я даже не знал, кто моя спутница. Ее натура подавала надежду, что она вдова. Судя по тому, как легко она согласилась занять одну комнату со мной, общественное мнение не пугало ее и не могло служить препятствием к продолжению нашей связи. Хотя остатки инстинктивной стыдливости, особенно в сочетании с совершенным бесстыдством, с которым она отдавалась, и разнообразием ласк, заставили ее не открыть мне, когда по возвращении из парикмахерской я постучал в дверь.

     - Нет, нельзя, я не одета! - Я услышал звук передвигаемых вещей. Я настаивал, но она отказывалась открыть мне, сначала серьезно, потом шутливо.

     - Я же совсем раздета, да вы с ума сошли! Фу, стыд какой! Пожалуй не стоит добавлять, что как только я был впущен в комнату, эта стыдливость перестала быть такой строгой. Мы довольно долго бродили потом по городу, пока не наступил вечер. Мы вернулись в “ Бристоль”, чтобы отдохнуть и переодеться. Не стоит говорить, что нам удалось выполнить только второе, я все еще был не в силах смотреть, как из под глубокого траура платья обнажается стройное тело, гибкое и молодое. Каждое его движение, уловленное моими глазами, безошибочным рефлексом передавалось по всему моему существу, сосредотачивая кровь, мускулы и силы.

     В сиреневом сумраке были заметны глубокие сладострастные тени под глазами Елены. Ее руки , ослабевшие от объятий, беспомощно повисли вдоль склоненного в непроходящей истоме тела. Заласканные мной колени сгибались лениво и бессильно.

     Я смотрел на Елену, лаская глазами уютные ямочки под ее круглыми коленями и созерцая безукоризненный подъем бедер, увенчанных, как ореолом сияния, чуть рыжеватыми волосами, над пушистым клубком которых вздымается мрамор живота. В то же время усталость все более овладевала мной, она делала вялыми и ленивыми руки, сковывала ноги. Я стал опасаться повторения того странного паралича, который так неожиданно овладел мной накануне, и я хотел уже отказаться от ласк...

     Мы рано пришли домой, поужинав у Шумана. Елена решительно отклонила попытку объятия, когда мы вошли в комнату.

     - Нет, теперь - спать! Я еле держусь на ногах, - сказала Елена и сбросила платье, сняла чулки, высоко открыв белизну ножек, потянула тесемки, нетерпеливо пошевелила бедрами, от чего края батистового белья разошлись и снова сомкнулись, обнажив на мгновение кудрявый холмик.

     Как будто чужое, бешенное существо с невыносимой силой пыталось разорвать перегородку и мешало мне насладиться этим зрелищем. Вся гордость мужского существа встала дыбом.

     Елена через плечо поглядывала на меня, потом она сбросила лифчик, оставшись в одной рубашке, и подошла к умывальнику. Вот поднялась рубашка, и я замер в ожидании - вот сейчас снова блеснет... Словно угадав мое желание, Елена засмеялась и нагнулась над чашей, стала брызгать водой, вскрикивая от удовольствия.

     Ее торс округлился и приблизился, ее склоненное тело как бы предлагало себя моим прикосновениям. Я подошел к ней, дрожа от возбуждения. Слегка повернувшись, она смотрела с улыбкой, в которой мне снова показалась страсть. Все мое существо напружинилось, как убийца, готовый вонзить свой нож в тело жертвы. И я вонзил его...

     Я погрузил свой клинок во влажную горячую рану до последней глубины ее с таким неистовством страсти, что Елена затрепетала. Ее голова оперлась на мои руки, судорожно вцепившиеся в мрамор столика, маленькие ступни оторвались от пола и обвились вокруг моих напряженных икр. Я не знаю, чей стон - мой или ее раздался и заглох с новым приливом наслаждения. Упоение охватило Елену почти мгновенно.

     - Подожди, я не могу больше так... Ради бога, отнеси меня в постель!

     Я схватил ее на руки и отнес, как добычу. Пружина матраца застонала с жалобной обидой, Елена молила уже о пощаде. Прошло несколько минут, пока она снова разрешила продолжить ласки. Ее ножки раскрылись, руки приобрели прежнюю гибкость, грудки высоко подняли жемчужины сосков. Держа в руках символ моей страсти, она передала силу страсти в рукопожатии, нежном и сердечном. Она любовалась:

     - Дай мне посмотреть, как это красиво! Он похож на маленький факел, пылающий багрянцем огня. Я как будто чувствую, как его пламя опять зажигает все внутри меня! - Она лепетала, почти теряя сознание от вожделения.

     - Дай мне поцеловать его... вот так. Мне кажется, что он передаст этот поцелуй в глубь моего существа, какой же ты счастливый, что можешь ласкать его сам бесконечно. - Она притянула меня к себе, закинула почти на шею ножки, впилась в мой торс, и я почувствовал, как ее пятки скользят, то опускаясь, то снова взбираясь по моей спине.

     Еще, еще, - шептала она, задыхаясь. Я удвоил свои ласки, стараясь дать ей полное блаженство, погрузиться хотя бы на несколько миллиметров глубже в ее тайник.

     - Поцелуй сюда, - попросила Елена, указывая на впадину, разделявшую вздымающиеся груди, - попробуй вот так!

     И снова наступил новый пароксизм страсти, ранее не разделенный мной. Прекратить ласку было уже не в моих силах. Словно не я, а какой-то металлический поршень с тупой жестокостью машины терзал воздушное тело женщины. Судороги упоения наступали все ближе. Казалось, все мое тело обратилось в один, лишенный мысли и воли, орган страсти. Она молила:

     - Оставь меня... Я больше не в силах... Ведь это в который раз!

     Ее руки бродили по моему телу, от их вздрагивающих пальцев исходили токи все растущей страсти. Концы ее пальцев источали сладострастное томление, разливающееся по всему телу. Вдруг я почувствовал, что минута освобождения приближается, и тотчас прикосновение ее рук, языка участились, стали настойчивей, непрерывней и слились в одно безумное движение.

     Страшная, словно предсмертная дрожь прошла по моим позвонкам, стон вырвался из стиснутого рта, густая бурная волна взмыла и пролилась, впитываемая жадными губами Елены. Я успел заметить, как по ее напряженному телу прошел комок, словно она сделала сильный глоток. Я слабел, таял, терял сознание от блаженства и бессилия.

     Сон, в который я погрузился после этой ласки Елены, можно сравнить со смертью, так непробуден и крепок он был.

     Я открыл глаза утром, Елены не было в комнате. Я подумал, что она вышла куда-нибудь, и снова погрузился в сон. Отсутствие Елены стало казаться мне странным, какие-то неясные предчувствия коснулись моего сознания. Я встал.

     Платья Елены не было на кресле около постели. Из-под неплотно прикрытой двери платяного шкафа торчал чемодан. Я твердо помнил, что шкаф был заперт с вечера на ключ. Страшное подозрение, как молния, пронзило меня: приказ! Мгновенно в памяти пронеслась фигура Елены, склонившаяся в купе над какой-то бумагой, ее “стыдливые” отказы.

     Распахнув дверцу шкафа, я убедился, что чемодан отомкнут и приказ исчез. Мне показалось, что на меня обрушился весь мир...

     Я увидел приближающихся солдат, тотчас бросившихся преследовать ее. Десяток рук с удовольствием обшарили молодое тело. Приказа не было. Истерзанное, все в синяках и в ссадинах, прекрасное тело сияло передо мной своей божественной наготой.

     - Сознайся, или я запорю тебя! - Закричал я ей в лицо. - Бейте ее!

     Свистящие удары посыпались на покрытое кровавыми царапинами и рубцами тело Елены. Она взвыла от боли, и эти крики доставили мне наслаждение. Каждое слово боли я слушал, как погружение в любимое тело. Переживание страсти было почти физическим.

     Опомнившись, я отошел в сторону. Все тело было разбито, голова ныла от нестерпимой боли. Потом я услышал гогочущий хохот солдат. Одна мысль о том, что они ее могут изнасиловать, была невыносимой.

     Делиться с кем-нибудь Еленой? Нет, она не может быть больше ничьей. Я вернулся. Елена лежала распростертая, без сознания.

     - Это шпионка, повесить ее! - Приказал я и увидел, что откуда-то появилась веревка, и поднялось с земли дивное тело моей Елены. Вот оно вздрогнуло, вытянулось и повисло высоко над землей.

     Освободившаяся судорога прошла по моему телу. Она была также остра и полна, как все пережитое в ее объятиях.

     Больше ни одна женщина никогда не была в состоянии зажечь тот факел, огонь которого погас вместе с предсмертными конвульсиями Елены. Это возмездие я ношу вот уже 15 лет. Я хочу, я вызываю в памяти дивные образы дикого сладострастия, я переживаю вновь муки недостижимого желания. Я жив, полон страсти, и вместе с тем умер навсегда.

     Да, может быть, читателю интересно узнать, что же стало с приказом? Его нашли в саквояже, который Елена бросила в таратайке. Там же был паспорт на имя Елены Александровны Родионовой и несколько писем от неизвестного, которые начинались словами: “Любимая, ненаглядная Стася...”

     Приказ о наступлении опоздал, меня судили и приговорили к расстрелу, который заменили десятью годами заключения в крепости. Революция выпустила меня на свободу. Впрочем, это уже неинтересно.